Второй выпуск авторского цикла интервью «Жители дома грифона» познакомит наших читателей с опытнейшим сотрудником, настоящим хранителем истории, заведующей передвижными выставками Надеждой Михайловной Пляшешник, чей вклад в научную и культурную жизнь музея переоценить просто невозможно.

Надежда Михайловна, сколько лет Вы работаете в музее?

Нужно посчитать… Пришла я в музей в 1985. Был перерыв в один год, когда музей закрывался на ремонт. Получается… 38 лет. Много! (улыбается)

Вы помните свой первый рабочий день в музее?

Помню очень хорошо, потому что всё было ново и незнакомо. Даже ощущался какой-то трепет и страх перед будущим, перед масштабностью и значимостью. Сейчас скажу одну вещь, которую я тогда не осознавала, но ощущала. Потенциал музея поднимает личность, которая начинает работать в нём. Любой сотрудник, который приходит в музей, должен являться личностью. Потому что вся наша работа на виду и мы обязаны осознавать свою ответственность. В первый день работы здесь у меня было необычайное волнение, которое сохранялось…  наверное, месяц. А может и полгода.

В каком отделе Вы работали в самом начале?

Я прошла все должности и инстанции в музее. (смеётся) Первоначально работала организатором экскурсий в экскурсионном отделе. Хотя прежде чем стать организатором, нужно уже неплохо знать специфику музея. Конечно, опытные сотрудники помогали, не бросали и говорили что делать. Тогда ещё не было современных пресс-релизов для рассылки. В 1985 году существовали более тесные личностные контакты: разговоры, встречи.

Кого Вы можете назвать своими наставниками в музейном деле?

Алевтина Васильевна Скороходова была тогда заведующей отделом, поэтому в плане организаторской работы могу назвать её. (задумывается) Здесь же такая многоплановая деятельность у сотрудников. К примеру, должностные обязанности организатора включали в себя участие во всех мероприятиях, проведение экскурсий, дежурство в выходные дни, живое общение с посетителями. Я брала понемногу ото всех коллег: консультировалась, присматривалась, спрашивала.

Анна Владимировна Буланова работала в то время экскурсоводом. Она была очень знающей, степенной и основательной. Я смотрела на неё и впитывала буквально каждое слово, запоминала, как она выполняет работу. До сих пор вспоминаю её с благодарностью. К слову, она входила в состав комиссии, которая принимала у меня экскурсию.

Присматривалась к работе сотрудников отдела фондов Елены Викторовны Чеботарёвой и Любови Дмитриевны Нелюбовой. В научном плане помогала библиотекарь Наталья Михайловна Выставкина.

Коллектив тогда был небольшим: всего около 30-35 человек. Все сотрудники очень хорошо владели музейным делом. Каждого я помню, вижу и знаю, что человек представлял из себя. И все они помогли мне адаптироваться.

Наиболее запоминающейся и яркой страницей в истории становления меня, как музейщика, была музееведческая этнографическая лаборатория, которая работала на протяжении пяти лет. Возглавляла её профессор, доктор исторических наук, главный специалист Российского Этнографического музея Изабелла Иосифовна Шангина. Курс включал в себя лекции, практические занятия, мастер-классы и экспедиции. Огромный блок. Я не этнограф и многие слушатели курса тоже не были этнографами, но занятия дали очень много в научном понимании того, как нужно работать с музейным предметом.

Мы выезжали в Бугуруслан, Бузулук, районные музеи, где Изабелла Иосифовна давала краткую характеристику имеющихся коллекций. Это помогало в научном описании, аннотировании, обработке. Нацеливало на то, как нужно работать в экспедициях. Мы ходили с Изабеллой Иосифовной на опрос коренных жителей сёл, чтобы слушать и вникать в то, как она общается со своими респондентами.

Итогом лаборатории была двухнедельная практика в Этнографическом музее по всем направлениям: экскурсионному, фондовому, экспозиционному. Её проводили ведущие специалисты музея. Это дало профессиональные знания и понимание того, что ты действительно являешься музейщиком.

Я очень благодарна Изабелле Иосифовне. Да и не только я, конечно же. Человек — настоящий профессионал, музейщик, историк. В то же время очень простой в общении, настолько доброжелательный! Проводя нам лекции она, конечно, понимала, что слушают её не профессионалы, не этнографы, но она так вела лекции и давала материал, что… у нас все стали этнографами! (смеётся) Этнографией мы просто заболели.

Можете ли вы выделить этапы развития музея за время работы в нём? Как он менялся на протяжении нескольких десятилетий?

Развитие музея — это чисто теоретическая и историческая канва. Я не хочу связывать своё пребывание здесь с этапами истории музея.

До моего прихода была одна советская экспозиция, когда я пришла — была вторая советская экспозиция. Затем начался ремонт, связанный уже с моим пребыванием здесь. Мы создавали новую экспозицию в начале перестройки, когда не было разработано никаких методических музееведческих рекомендаций по поводу интерпретации XX века и дореволюционной истории. Всё здание занимал советский отдел. Весь особняк заполняли одни коммунистические лозунги и информация о достижениях народного хозяйства.

Мы же делали совсем другую экспозицию. Были приглашены высококвалифицированные художники из Санкт-Петербурга, реставрационного Института в Ульяновске. Всё менялось настолько кардинально и грандиозно… Происходили огромные споры в общественных и научных кругах. Нужно было конкретно защищать своё новое концептуальное преподнесение экспозиции. Это больших трудов стоило всему коллективу. Кто-то не согласился с новой интерпретацией, ведь она была не такой, к какой они привыкли, хронологической и последовательной, а являлась более образной. Стиль появился совершенно другой. Даже на уровне обсуждения в коллективе звучали очень резкие позиции. Некоторые серьёзные, хорошие сотрудники не согласились с новой концепцией и ушли. Экспозиция, которую мы имеем на протяжении тридцати лет, стоила больших трудов.

Художники нам очень помогали, вставали на защиту нового видения и обосновывали в научных и общественных кругах, что такой музей возможен и имеет место быть. В условиях перестройки и дефицита всё это было тяжело, ведь без отстаивания наших позиций никто не выделил бы средств на реализацию планов.

Такой был этап. Сейчас этот этап заканчивается. Наступает новый. Каким он будет — посмотрим.

Все ли идеи той концепции удалось воплотить или в планах было что-то ещё более грандиозное?

Вы знаете, когда мы построили выставочный комплекс «Салют, Победа!» были такие грандиозные планы, что реализуют их до сих пор. Идея — это идея. Мы должны мыслить широко и масштабно, чтобы что-то воплотить.

Когда сюда приезжали члены Президиума Союза музеев России и знакомились с экспозицией, они сказали, что 50% реализации проекта — это очень хороший процент. Мы реализовали за полтора года то, что было реально воплотить на выделенные средства и сроки.

Как в 1990-е годы публика восприняла новую экспозицию?

Период был очень сложным. В каждое время есть свои сложности, но 1990-е годы — эпоха полной дезориентации. Было непонятно куда и как мы движемся, однако позиции старой коммунистической идеологии оставались очень сильными. Для советского отдела музею тогда обещали выделить новое здание, а весь досоветский отдел был представлен в здании особняка.

Люди привыкли к коммунистической идеологии и защищали её, основная часть населения была воспитана именно так. Старшее поколение хотело видеть в музее традиционное прочтение. Сейчас я говорю о времени проектирования, защиты концепции, стадии строительства. Тогда доходило до оскорблений: «ненаучно», «некомпетентно», «непрофессионально».

Но когда открыли экспозицию реакция стала иной. Здание впервые предстало таким, каким оно должно было выглядеть в своём первоначальном виде классического особняка начала XIX века. Всё было свежим и новым, оформленным в ансамблевом интерьерном методе. Критика тогда тоже была и касалась она того, что ансамблево-интерьерный показ превалировал и диктовал свои условия: показать всю тематическую экспонатуру не было возможности. В залах огромные стены закрыты шторами. Мы пробовали даже на шторы крепить экспонаты, ставить витрины, как-то задействовать пространство. (улыбается) Но оно… просто интерьерное. Однако каждый интерьер оформлен в соответствии с тематикой зала. К примеру, в зале Перовского стиль строгий, военный. В зале истории образования — имитация интерьера кабинета преподавателя, учёного. Всё это помогает раскрывать тему, создаёт атмосферу.

Музей был на реставрации семь лет. И в это время мы закупали мебель. В советское время дворянство и купечество не показывалось, никакие экспонаты по теме — особенно габаритные мебель и граммофоны — не закупались. Для новой экспозиции всё приобреталось у населения, которое охотно это продавало в связи с денежными затруднениями.

Публика после ремонта приняла музей на ура. И даже научные круги согласились с тем, что такой вариант экспозиции очень достойно выглядит.

Кстати о закупе экспонатов. Столик в форме сердца в нашей экспозиции действительно из петербургского Аничкова дворца?

Там же есть печать и информация на ней. Мы используем только ту легенду, что указана на самом предмете. Это не мы приклеили этикетку, это инвентаризационная опись именно Аничкова дворца.

Какие времена были самыми сложными: до ремонта, процесс реставрации или этап, наступивший после неё?

Самый тяжёлый период — это процесс ремонта. Он был сложен и физически, и финансово, и интеллектуально. Холод, грязь, неустроенность.

Мы пытались в этих условиях выходить к публике и читать лекции, что-то делать, но это совсем не то. Всё происходило при неясных перспективах из-за ограниченных возможностей финансирования: сколько ремонт продлится мы точно не знали. Семь лет сотрудники кочевали из здания в здание: администрация библиотеки Крупской, бывший кинотеатр «Искра».

А после открытия музея наступила такая радость, эйфория… Народ толпился, чтобы увидеть новую экспозицию. Негативных отзывов практически не было. Была только радость, которая сохраняется до сих пор.

В 1990-е годы, когда мы открылись, не было ни одного достойно отреставрированного здания музея. Мы были единственными. Все делегации, всех гостей приводили именно сюда. Музей среди хаоса перестройки повергал всех в шок и восторг. Велась очень значимая работа, в которой мы участвовали и которую ощущали.

Позже начали ремонтировать и строить национальные центры, театры, библиотеку. А музей постепенно начал устаревать. (улыбается) Всему своё время.

Как Вы относитесь к современной тенденции строить музеи, где господствуют белые стены и гипсокартон?

Знаете, когда заходишь в наш музей — попадаешь в ауру, которая помогает отключиться и настроиться на особый лад без всяких внутренних усилий. А в таких… Всякие музеи есть. Если это современный музей в новом здании, то я нормально к такому отношусь. Не могут же быть все одинаковыми. В нашем случае уникально само здание, которое диктует свои условия. Оно помогает нашей работе.

Многие посетители спрашивают были ли в музее мистические случаи. Возможно Вам известны какие-то легенды?

В 1994 году, когда мы только открыли музей после ремонта, были очень популярны восковые фигуры. Одна из первых выставок, которую мы приняли, была экспозиция из Санкт-Петербургского музея восковых фигур: династия семьи Романовых. Фигуры были выполнены на хорошем художественном уровне, имели портретное сходство, у некоторых была использована подлинная одежда и аксессуары: веера, зонтики и прочее. Коллекцию разместили на втором этаже, начиная с центрального зала: от Иоанна Грозного до семьи императора Николая II. После размещения экспонатов было много интересных нюансов. (улыбается) Например, Анна Иоанновна у нас постоянно потела, всё время была какая-то растрёпанная, живая. За ней приходилось ухаживать.

В зале Перовского стояла семья Николая II, Юровский и Распутин. Я лично этого не чувствовала, но экскурсоводы говорили, что проходя между Распутиным и царской семьёй ощущалась какая-то преграда — будто натянутая нить, которую нужно было преодолевать.

Среди посетителей музея ходит легенда о призраке женщины в белом. Как она появилась?

Это могли придумать сами экскурсоводы или охрана. Раньше же у нас были обычные сторожа, которые могли скрипы старого особняка или сквозняк списать на привидение. Кому-то тени и штора, которую колыхал ветер, вполне могла показаться чем-то мистическим.

Какая выставка за время Вашей работы оказалась самой востребованной у посетителей?

(задумывается) Так много было выставок и так много среди них интересных… Когда музей открылся народ стоял в очереди, чтобы просто увидеть экспозицию музея. Она была очень востребованной. Это длилось года полтора.

Я уже говорила о выставке восковых фигур. Так вот, на неё народ стоял до окончания её работы в очереди, которая доходила до улицы Пушкинской. Пока работала эта выставка все сотрудники не могли заниматься ничем, кроме неё: экскурсии по ней водили абсолютно все по кругу, целые дни напролёт. Больше такого ажиотажа не было. Но это самое начало темы восковых фигур. Потом и фигуры стали не такими, и людям она наскучила — новизна ушла.

В историческом плане спросом пользовались выставки, посвящённые русской культуре, этнографические выставки. В четырёх залах была выставлена коллекция тканей и национальных костюмов, показаны народы и традиционное ткачество. Её создавали наш этнограф Татьяна Яновна Беломытцева и главный хранитель Любовь Дмитриевна Нелюбова.

Сколько длится научная работа с целью создания новой выставки?

Всё зависит от тематики и масштаба, от поставленных задач.

В 1999 году я занималась абсолютно новой темой по истории Оренбургской епархии, выставка готовилась к её 200-летию. Тогда это была совершенно новая научная область знаний. Литературы нет. Только архивные дореволюционные материалы и журналы. Даже коллекция музея, касающаяся православия, тогда ещё не была описана. Предметы хранились, но изучать и ставить на учёт их стали ставить только после перестройки: ранее считалось, что научной и культурной ценностью они не обладают. Над этой темой я работала около года, чтобы сформировать выставку.

А есть коллекционные выставки, которые уже совершенно готовы и обработаны. Остаётся только концептуально подать предметный ряд. На это уходит месяца три.

В музееведении существует установка, согласно которой сотрудник, работающий над новой темой в течение года, занимается только ей. Затем он строит выставку. И после этого ему ещё какое-то время не стоит давать новую тему. То есть три года отводится на новую глобальную тематику, потому как после открытия выставки всегда остаётся что-то, что можно доработать. А не просто сделал выставку и пошёл дальше.

Какие у Вас планы на грядущий год?

Есть приоритетные направления, которые хочется завершить.

Например, к ежегодным научным чтениям я собираю воспоминания о Викторе Васильевиче Дорофееве. В наш музей Галиной Никитичной Дорофеевой передана солидная коллекция её супруга. Уже было подготовлено четыре выставки на этой основе. Последняя выставка основывалась на воспоминаниях современников Виктора Васильевича,  и стало открытием то, что у Дорофеева есть и свои собственные воспоминания на 300 страницах. Удивительная личность: постоянно открывается что-то новое! Важные блоки будут обработаны Галиной Никитичной и опубликованы для читателей. Часть их уже издана. Сейчас готовим новую часть. Вместе с ними публикуются воспоминания о нём коллег и студентов, друзей и родственников, всех кто сохранил о нём светлую память. 

К тому же этот год юбилейный. Мы уже подготовили выставку к 280-летию Оренбургской губернии, которую позже будем трансформировать в передвижную для всего Оренбуржья. Теперь будем готовить выставку к 90-летию Оренбургской области, которая является преемницей губернии. А значит и экспозицию нужно выстроить таким образом, чтобы читалась именно преемственность, продолжение истории. Планов громадьё!

Беседовала: Екатерина Крыгина

Фото: Анна Майко